Akhal Teke UK
©Black Fox 2007-2011
 | |  | |  | |  | |  | |  |
 | |  | |  | |  | |  |
"Shamborant"
by A. Maslov
by A. Maslov
Piatigorsk was hot. The “Totalisers” – those incorrigible race goers – were fiddling with their
racing schedules, in a futile attempt to predict a winner. What bizarre names were listed there!
There was Basoon, Liberal, Songster, Kuznetskii Coal Basin, Fizulia, and even Forest Clearing
and Hothouse Flower fancied their chances. Many favourites simply fell out of favour. Race
course passions, just like football, are an acquired taste. But mingling with crowd on the stands,
you can’t help holding your breath when at the finish line the silky contours of the jockeys,
compacted into a nervous ball, hand their destiny over to the horse. I recognised Vladimir
Petrovich immediately amongst the trainers, jockeys, representatives of sports clubs and stud
farms. He stood out by his confident disregard for all the hustle and bustle around him. The
focused professional gaze assessed every horse that came into the paddock gave away an
experienced horseman. He was wearing a light-coloured suit, somewhat ill-fitting, which
contrasted sharply with his almost black sun tan and his sensitive, constantly moving hands. I
introduced myself. In answer to my question about the likely favourite for the next race, he said
dryly: “The goal post likes a strong horse”. Someone asked him to call into the commentator’s
booth, so we quickly bid each other farewell and arranged to meet again at his farm.
I first heard about Vladimir Petrovich Shamborant at the Museum of Horsebreeding, affiliated
to the Timiriazev Agricultural Academy. “Let me give you a piece of advice”, said a curator at
the Museum. He took a folder from a desk drawer, found a photograph and, having cast an
eye over it first, handed it over to me. An amateur photograph depicted a man wearing an
unbuttoned shirt, like those that building-brigade boys wear, stretching his hand out towards a
horse. The horse’s head was long, with a Roman nose, with clearly pronounced blood vessels,
radiating from the large, almond-shaped eyes towards the wide nostrils, resembling the
aperture of a jet reactor, sharp as a blade ears – all these constituent parts were drawn
towards the hand and trembling from curiosity. “This is Adat, a 3-year-old by Yulduz out of
Algush. So what I am saying… If you decide to go to Piatigorsk, look out for Shamborant.
Vladimir Petrovich should be there now. Nobody knows the Akhal-Teke better than he does.
Dagestan gave him 530 hectares of wasteland. It’s right there, in Turali, right by the sea, that’s
where his stud is. I have heard that’s where he is going to create a specialist Turcoman horse
breeding establishment”.
I was told that the Turali farmstead, the grounds of the Dagestan Studfarm, was about eight-ten
kilometres from Kaspiisk. There is no traffic going in that direction, so the best thing, I was
told, was to walk. To avoid the worst heat, I left the town at sunset. Soft breeze was blowing
from the sea, and earth was still radiating heat. Soon however, from behind the sea, invisible
behind the waves of the dunes, came out the full, very Eastern-looking moon. The stars
sparkled like beads. Blue and violet shadows descended onto the sand dunes. In the distance
the muted colours of the Caucasus range was emerging. The silence shone brightly and even
the far-away cries of the birds gathered around the salt plains abandoned by the sea could not
break it.
I was walking along till the well-worn road split into three. There was no milestone to tell me
which way to go. I sat down at the roadside on the sandy slope, propped up by the tough
grassy vegetation, I could hear the sand chute down from under foot. Suddenly, as if from the
moonlight, appeared a little spaniel. He sniffed my shoes with his knowing, curious, gentle nose
and disappeared into the dunes. His master’s silhouette appeared instead. “Yes, it’s that way”,
he said in response to my question how to get to the farm, and pointed with his hunter’s crop in
the direction of the moon. “A mile or so”, he explained, his velvety dark eyes scanning the
moonlit darkness in search of his spaniel. I was beginning to doubt the competence of my
concise informant when I saw a kolodeznyi zhuravel' by the roadside [an old-fashioned village
well with a long wooden "arm" used as a lever to lift the bucket]. Behind it, a bit further, was a
big two-storey house, with an old, gnarled, dusky elm throwing a fat shadow over the porch.
On the left, I could see a substantial stone stable block, a feed barn with the black opening in
the loft and part of a paddock fenced with metal stakes, what they call “levada”. The
homestead was further back, completely wrapped in shadows. The scene I was observing had
no frills, just the essentials. All was balanced, clean, not a light to be seen, and not a human
being. Somewhere in the distance I could hear a mournful Daghestani song and even that soon
has melted into the sea breeze.
I woke up as the dawn rays peaked through the gaps between the attic boards. It was chilly.
My hair, my clothes were all stuffed with hay. Prickly hard stems were biting under the shirt
collar. “You tell him to give that mash to his turkeys”- I hear a woman’s voice. I look out from
my night shelter and see that, despite the early hour, the doors to the stables are open. A young
chap, bare to the waste, is filling a wooden crate with water from the well. From the stable
comes out Shamborant and walks, with a limp, purposefully and angrily towards the house.
Forty years ago, all along the coast, to the South of Kaspiisk there were small fishermen’s
villages Turali, they all went under the same name, with a number at the end: Turali-1, Turali-
2… Now between the fishing sheds and the water line are hundreds of meters of dry sea bed,
smooth and flat like an airfield. As far as the eye can see, the sea is deserted. But it continues
to send its growling grey waves over the vast flat beach, over the remnants of the fishermen’s
dinghies which look like skeletons of giant fish scattered around the dunes.
We are sitting on the ground, leaning against a boat which had half-sank into the sands. The
wind is blowing thick and relieves some of the heat.
--You know, I travelled all around Caucasus, - he is talking and nibbling at a dry stem of grass
– I went to Baku, to Cherkessk, to Maikop. I have never found a better place. At first, we
were based at the Makhachkala Race Course. Then we spent three winters in other places.
Finally, they gave us this land. – He nods with his broad forehead in the direction of the
coastline.
He told me how his father served in the cavalry and used to put him, a six-year-old boy, into
the military saddle. Even now, at the age of seventy two, he remembers it all to the minute
detail – the snowflakes over the eyes of a dead horse, the cold feel of the stirrup in which the
rider’s leg, smashed by a bullet, is trapped, the dour December day when the reconnaissance
battalion from the Dovator division came under fire in a birch forest outside Ruza. But his
memory, I note, is running ahead of events, on to the blinding bright days saturated with desert
heat at the foot of Kopetdag. There, 15km from Ashkhabad on a hill with a flat top, like a
table, you can still see the ruins of Nisa, once the capital of the Parthian Kingdom. There are
legends about their horses and their mounted warriors.
-- It’s no wonder, - says Shamborant – that Nisean horses captured the imagination of
Alexander the Great. The invincible warrior left the capital he had pilfered riding a beautiful
stallion he called Bucephallus.
I used to work in a Turkmen studfarm “Komsomol”. The windows of my room looked out
over Nisa, well, over the hill where Nisa once stood. This was the time when horse breeding
got no support from the authorities, in fact, it was the opposite: whole herds of horses were
sent for slaughter, for meat. Many collective farms’ Chairmen in Turkmenia used to let the
horses out into the desert, just so that they could save some of the best ones. In 1956 there
was a government directive issued, to do everything possible to save the breed. So we set out,
with the representatives from the Ministry [of Agriculture – transl], to snoop around all the
collective farms and villages in search of the purebred horses. Once we came to the collective
farm “Soviet Turkmenistan” – this was, once upon the time, the best farm in the whole Republic.
So we explained to the Chairman: “Look here, we need to find the horses, the breed has to be
saved!”
His office is sixty square metres and all covered in carpets. In Turkmenistan they have a custom
– if your horse wins a big prize – you get a carpet. So can you imagine how many big prizes
this collective farm had won for the Chairman to cover all the walls thick in carpets? “I sent
them away, into the desert, 60km from here”, says the Chairman. So we go in a car to look for
them. In the middle of the desert we find a well. By the well sits an old man, dry as desert thistle
[saksaul is a tree which grows in the desert], he operates the well. We ask him: “Where are the
horses?”
“They haven’t been around for three days. They’ll come back when they get thirsty”. So we
get back in the car and go looking for them. Suddenly I see – on the takyr [a place in the
desert where the ground underneath is clay, rather than sand], smooth like the floor in a
Ukrainian hut, lie golden spots. They are laying under the sun, about five kilometers from the
well. They see us and jump up – and are gone in a tick.
The stamina of the Turkmen horse is striking. The Khiva Turkmen, for example, when going to
Persia, gave their horses five-six handfuls of grain and galloped for a hundred and twenty versts
[approx 128 km] a day. The horses were kept tethered – in summer under the hot sun, in
winter under the wind and rain, covered up with “koshma” with snow lying over it. From May
onwards the desert dries out. Only dry stems are left from the spring grasses. It was precisely
in these conditions that people have created this type of horse.
What’s good about Turali? – continued Shamborant – it has the same climate but it also has the
sea. What can be better?
The shadow from the boat against which we were sitting had noticeably shrunk but
Shamborant was seemingly ignoring the burning sun. His eyes half-shut lazily under the long,
questioning raised eyebrows, he was looking beyond the horizon where, under the blazing skies
lay Turkmenistan. What was he thinking? Perhaps, his imagination painted pictures of the
Nisean horses prancing in the expanse of the blinding-bright sea. Having suddenly remembered
about me, he spoke:
- Shall I tell you about Yulduz? He was a stallion I once had, his name in Turkmen means
“Star”. That’s how it was, he had a superb pedigree. The son of Gelishikli, the breed
champion, an amazingly beautiful stallion of golden-bay colour and Gul, our most beautiful
mare. Yulduz had the longest neck ever and the driest of heads. His step was one-and-a-half
times longer than that of other horses. He had the finest, softest coat. He was marked by the
high-set neck, long “zatylok” and exceptional dryness of legs which proves the strength of
ligaments and tendons… Have you ever noticed the names Turkmen used to give to horses?
The mother of Yulduz was called Gul, it means “Rose”. His brother was called Guneshli –
Solar. Gul had two sisters – Ak-Yal-Meke – Buckskin with White Mane and Kara-Kyz –
Black Girl. The love of horses is a national characteristic of the turkmen. They always chose
their horses not only for their workability but also for their beauty…
In Turkmenistan you could meet people who owned nothing, apart from an old coat and a
beautiful racing stallion. One such Turkmen was Bek Nazar. His whole life was dedicated to
the care of his horse who was also his namesake. His horse gave rise to a whole line, the
famous line of Bek-Nazar-Dor. The Akhal-Teke horse responds to human love with an
amazing loyalty. Once upon the time, some Turkmen raiders – known as Kartomans – took a
liking to a stallion and stole him. After three weeks they brought him back to his owner. All this
time, the horse refused water and grain, so the raiders took pity on him and took him back.
- I sometimes think – said Vladimir Petrovich after a pause – many generations have left this
earth but they left behind them the pyramids, the Parthenon…
Every nation has something to boast about. The Turkmen have given humanity the race horse.
If it wasn’t for the Turkmen horse, we mightn’t have the Arab, nor the Persian horse, not the
English Thoroughbred. Because it is proven by scientists that the Akhal-Teke horse was used
in the development of these breeds.
The sea was like a desert. Only heat and wind embrace it. Nothing broke the silence of the
deserted coast. We walked in silence, each immersed in his own thoughts. And suddenly…
first just a dark spot, then a strip along the coastline, a cloud rising over the horizon. And now
the thundering of hooves and neighing is heard. Horses? Yes, we can see them now. Two
youngsters – one in a bomber-jacket, the other with a bare chest, both with crew-cut hair,
deliriously happy, they are flying, knocking the dust off the waves, cutting corners against the
coastline. And the horses! Golden-buckskin, golden-palomino, white as snow…
В Пятигорске стояла жара. «Тотошники» — завсегдатаи ипподромов — мусолили
свои программки, тщетно пытаясь угадать победителя. Какие имена не
назывались! Были тут: Фагот, Либерал, Запев, Кузбасс, Физулия, и даже Прогалина
с Теплицей имели свой шанс. Но крут был тяжелый. Многие фавориты попросту
отпадали. Ипподромные страсти, как футбол, доступны не каждому. Но, стоя на
трибуне, невольно замираешь, когда на последней прямой атласные фигурки
наездников, собранные как нервный спазм, (вручают себя коню. Владимира
Петровича среди тренеров, жокеев, представителей спортивных обществ и
конезаводов я узнал сразу. Выделяло его уверенное равнодушие к окружающей
суете. Но пристальный профессиональный взгляд, которым он будто снимал мерку
с каждой лошади, выводимой на круг, выдавал в нем опытного лошадника. Был он
в светлом мешковато сидящем костюме, оттенявшем выжженное солнцем до
черноты лицо и сухие подвижные руки. Я представился. На мой вопрос, какого он
мнения о фаворите в очередной скачке, ответил суховато: «Финишный столб
любит сильную лошадь». Его попросили заглянуть в судейскую, и мы наспех
договорились встретиться прямо у него на ферме. На том и распрощались.
...Впервые о Владимире Петровиче Шамборанте я услышал в музее коневодства
сельскохозяйственной академии имени К. А. Тимирязева. «Что хочу я вам
посоветовать», — сказал сотрудник музея. Он извлек из стола папку, нашел
фотографию и, задержав на ней взгляд, подал мне. На любительском снимке
мужчина в распахнутой на груди рубашке бойца строительных отрядов протягивал
руку к лошади. Ее голова, длинная, горбоносая, с резко очерченными артериями,
обегающими от больших (миндалевидных глаз к широким ноздрям, напоминавшим
сопла реактивного двигателя, острые, как лезвия, ушки — все в ней тянулось к руке
и вздрагивало от любопытства. «Это Адат, трехлетка от Юлдуза и Алгуш. Так вот
что я вам хотел сказать. Если соберетесь в Пятигорск, найдите там Шам-боранта,
Владимир Петрович сейчас должен быть там. Никто лучше его не знает
ахалтекинцев. Дагестан выделил ему 530 гектаров пустоши. Там, в Турали, прямо
на берегу моря, у него ферма. Говорят, что собирается он создать
специализированный на туркменской лошади конезавод...»
От Каспийска до фермы Турали, усадьбы Дагестанского конезавода, как объяснили
мне, километров восемь-десять. Машины если и ходят туда, то редко, поэтому
добираться проще пешком. Чтобы не мучиться от зноя, я вышел из города, когда
солнце уже садилось. С моря дул мягкий ветер, и земля все еще излучала тепло.
Вскоре, однако, из-за невидимого за волнами дюн моря выплыла по-восточному
полноликая луна. Монистами заискрились звезды. Синие и фиолетовые тени легли
у подножия дюн. Матовой грядой засветился Кавказ. Тишина сияла, и даже гомон
птиц с далекого соленого, оставленного морем озера не нарушал ее.
Шел я, пока накатанная дорога не предложила три направления. Мшистого камня,
уведомляющего о судьбе при выборе маршрута, на развилке видно не было. Я
присел на скос песчаного бугра, скрепленного жесткими травами; слышно было,
как из-под ноги, теряющей опору, струится песок. Вдруг, словно из лунного света,
у моих ног возник ушастенький спаниель. Он обнюхал мои ботинки и, ведомый
своим ласковым любознательным носом, снова растаял среди призрачных дюн. На
смену ему силуэтом на ближайшем холме возникла фигура его хозяина. «Это туда,
— ответил он на мой вопрос, как выйти к ферме, и указал арапником в сторону уже
высокой луны. — Киломэтр будэт», — пояснил он, бархатными глазами отыскивая
в сияющей безбрежности своего симпатичного пса. Обещанный километр оказался
с порядочным гаком. Я уже было усомнился в осведомленности моего
лаконичного информатора, как справа от дороги увидел колодезный журавель, За
ним, чуть дальше, стоял большой двухэтажный дом, у крыльца которого корявый
сумеречный вяз отбрасывал жирную тень. Слева виднелись добротная каменная
конюшня, амбар с черным проемом чердачного окна и часть огороженного
жердями загона для лошадей, так называемая левада. Сам хутор прятался в
глубине, там, где тени были плотнее и гуще. В открывшейся передо мной картине
не было ничего лишнего. Все уравновешенно, чисто, и не видно ни огонька, ни
людей. Но откуда-то в этой лунной тиши отдаленно послышалась грустная
дагестанская песня. И вскоре растворилась в долетающем с моря ветре...
Проснулся я вместе с прорезавшим все щели чердака рассветом. Было прохладно.
И голова, и одежда — весь я был нашпигован трухой от сена. За шиворотом кусали
кожу мелкие сухие былинки. «Ты ему скажи, пусть той мякиной он своих индюков
кормит», — услышал я женский голос. Выглянув из своего ночного убежища на
чердаке амбара, я обнаружил, что, несмотря на ранний час, ворота конюшни
открыты. Парень, голый по пояс, наполнял водой деревянную бадью, стоящую
рядом с колодезным срубом. От конюшни по дороге к дому, прихрамывая,
энергично и зло шагал Шамборант...
Сорок лет назад вдоль побережья к югу от заштатного в те времена Каспийска
были рассеяны небольшие рыбацкие промыслы Турали, отличавшиеся друг от
друга только цифровым индексом: Турали-один, Турали-два... Сейчас рыбацкие
постройки отделяют от воды сотни мет ров высохшего морского дна, ровного и
гладкого, как полигон для испытания сверхскоростных «болидов». Насколько
хватает глаз, море пустынно. Хотя по-прежнему накатывает оно свои рокочущие
серые валы на бесконечный плоский берег, на остовы рыбацких баркаров,
похожие на скелеты громадных рыб, разбросанные среди дюн.
Мы сидели, прислонившись спинами к борту ушедшего в песок бота, и ветер
плотной, ощутимой струей снимал зной.
— Я, знаете, весь Кавказ объездил, — покусывая сухой стебелек, говорил
Владимир Петрович. — Ездил в Баку, в Черкесск, в Майкоп. Лучше этого места не
нашел. Первое время размещались мы на ипподроме в Махачкале. Потом зимовали
еще в трех местах. Наконец выделили под ферму вот эту землю. — Он
большелобой своей головой указал в сторону берега,
Он рассказал о том, как отец служивший в драгунском полку, его, шестилетнего
мальчишку, усаживал на крутое кавалерийское седло... И сейчас, в свои семьдесят
два года, он до мельчайших подробностей (хлопья снега на глазах убитой лошади
холод стремени, капканом зажавшего раздробленную пулей ногу) помнит тот
хмурый декабрьский день, когда под Рузой в березовой роще их разведэскадрон из
соединения Доватора в очередном рейде попат под шквальный огонь засады. Но
па мять его, я заметил, все время спешила дальше, к ослепительно ярким, знойным
дням в предгорьях Копетдага. Там, в пятнадцати километрах от Ашхабада на
плоском как стол холме и сейчас, рассказывал он, еще можно побродить по
развалинам Нисы, бывшей некогда столицей Парфянского царства. О коннице
воинственных парфян были сложены легенды.
— Неудивительно, — говорит Шамборант, — что красотой и выносливостью
нисийские коня пленили и Александра Македонского. Выезжал непобедимый
полководец из разграбленной им столицы на прекрасном жеребце по имени
Буцефал...
Я работал на туркменском конезаводе «Комсомол». Окна комнаты, где я жил,
выходили на Нису, вернее, на холм, где она когда-то стояла. Было время, когда на
коннозаводство не обращалось внимания; наоборот, лошадей табунами отправляли
на мясокомбинаты. Многие председатели колхозов Туркмении, чтобы спасти хотя
бы лучших коней, загоняли их подальше в пески. Но в 1956 году последовало
распоряжение сделать все возможное для спасения породы. Вот мы и отправились
с представителями министерства рыскать по всем совхозам и кишлакам в поисках
чистопородных лошадей. Приехали как-то в совхоз «Советский Туркменистан» —
здесь в свое время была лучшая ферма в республике.
Объяснили председателю: мол, нужны лошади, спасать надо породу. А кабинет у
него метров шестьдесят и весь в коврах. В Туркмении обычай такой: выигрываешь
большой приз — тебе ковер. Так сколько же этот совхоз взял призов, что
председатель смог закрыть все стены в таком кабинете?.. Отправил, говорит, всех
лошадей в пески за шестьдесят километров отсюда. Разыскивать лошадей поехали
на машине. Среди пустыни нашли колодец. Сидит подле него старик водолив,
сухой, как саксаул. Спрашиваем: «Лошади где?» — «Не было, — говорит, — три
дня. Как захотят пить, так и придут». Сели на машину, поехали искать. Смотрю, на
такыре, гладком, как пол украинской мазанки, лежат золотые пятна. Лежат под
солнцем в пяти километрах от колодца. Увидели нас, вскочили — только в тот раз
мы их и видели.
Выносливость туркменской лошади поразительна. Хивинские туркмены,
например, отправляясь в Персию, давали лошадям пять-шесть пригоршней зерна и
скакали по сто двадцать верст в сутки. Стояли лошади на привязи летом под
солнцем, зимой под дождем, ветром, под кошмой, покрытой снегом. С мая
пустыня высыхает. От трав остаются только сухие стебли. Но именно в этих
условиях создал человек такую лошадь...
— Чем хороши Турали? — продолжал Шамборант. — Тем, что здесь природа та
же, но есть еще и море. Лучше разве придумаешь?
Тень от бота, под которым мы расположились, заметно съежилась, но Шамборант
словно не замечал обжигающего солнца. Лениво прикрыв глаза под длинными,
вопрошающе приподнятыми бровями, не мигая, смотрел он за горизонт, где под
раскаленным небом лежала Туркмения. О чем думал он? Может, его воображение
рисовало, как гарцуют в мареве слепящего моря его нисийские кони? Вспомнив
обо мне, он сказал:
— Я опишу вам Юлдуза. Был у меня такой жеребец. Юлдуз по-туркменски значит
«Звезда». Так вот, был он отличного происхождения. Сын Гелишикли, чемпиона
породы, изумительно красивого жеребца золотисто-гнедой масти, и Гуль, самой
красивой нашей кобылы. Юлдуз имел самую длинную шею и самую сухую голову.
Его шаг был в полтора раза длиннее, чем у других. У него была тонкая нежная
шерсть. Его отличали высокий выход шеи, длинный затылок и необыкновенная
сухость ног, говорящая о прочности связок и сухожилий... И вы обратите
внимание, какие имена давали туркмены лошадям. У Юлдуза мать звали Гуль, что
значит «Роза». Брата Юлдуза звали Гунешли — Солнечный. У Гуль были сестры:
Ак-Ял-Меле — Буланая с белой гривой и Кара-Кыз — Черная девочка. Любовь к
лошади — характерная черта для туркменов. Лошадь они всегда выбирали не
только по работоспособности, но и по красоте...
В Туркмении можно было встретить людей, у которых, кроме старого халата и
прекрасного скакуна, ничего не было. Таким именно был знаменитый Бек-Назар.
Вся его жизнь прошла в уходе за конем, носившим его же имя. Так и пошла от его
коня линия, знаменитая линия Бек-Назар-Дора. На любовь человека ахалтекинская
лошадь отвечает всегда поразительной преданностью. Был такой случай.
Картоманы, по-туркменски «разбойники», угнали приглянувшегося им жеребца.
Через три недели они привели его обратно к хозяину. Все это время конь
отказывался от воды и зерна. И разбойники пожалели его.
— Я иногда думаю, — после паузы сказал Владимир Петрович, — много
поколений покинуло землю, но остались же после них и пирамиды и Парфенон.
Каждый народ знаменит чем-то своим. Так вот туркмены подарили человеку
скаковую лошадь. И не будь туркменской, может быть, не было бы сейчас ни
знаменитой арабской породы, ни персидской, ни английской чистокровной
верховой. Потому что, и это доказали ученые, при создании этих пород
использовалась ахалтекинская скаковая лошадь...
Море было пустынно. Лишь зной и ветер гуляли над ним. Ничто не нарушало
тишины пустынного побережья. Мы шли молча, каждый думая о своем. Но что
это? Сначала темное пятнышко, потом полоса вдоль берега, туча, растущая на
горизонте. И вот уже слышны топот и ржанье. Неужто кони?! И верно. Вот видно,
как два молодца, один в ковбойке, другой обнаженный по пояс, оба чубатые,
ликующие, летят, сбивая с волны пыль, заворачивая косяк от берега. А кони-то!
Золотисто-буланые, золотисто-соловые, белоснежные...
А. Маслов
racing schedules, in a futile attempt to predict a winner. What bizarre names were listed there!
There was Basoon, Liberal, Songster, Kuznetskii Coal Basin, Fizulia, and even Forest Clearing
and Hothouse Flower fancied their chances. Many favourites simply fell out of favour. Race
course passions, just like football, are an acquired taste. But mingling with crowd on the stands,
you can’t help holding your breath when at the finish line the silky contours of the jockeys,
compacted into a nervous ball, hand their destiny over to the horse. I recognised Vladimir
Petrovich immediately amongst the trainers, jockeys, representatives of sports clubs and stud
farms. He stood out by his confident disregard for all the hustle and bustle around him. The
focused professional gaze assessed every horse that came into the paddock gave away an
experienced horseman. He was wearing a light-coloured suit, somewhat ill-fitting, which
contrasted sharply with his almost black sun tan and his sensitive, constantly moving hands. I
introduced myself. In answer to my question about the likely favourite for the next race, he said
dryly: “The goal post likes a strong horse”. Someone asked him to call into the commentator’s
booth, so we quickly bid each other farewell and arranged to meet again at his farm.
I first heard about Vladimir Petrovich Shamborant at the Museum of Horsebreeding, affiliated
to the Timiriazev Agricultural Academy. “Let me give you a piece of advice”, said a curator at
the Museum. He took a folder from a desk drawer, found a photograph and, having cast an
eye over it first, handed it over to me. An amateur photograph depicted a man wearing an
unbuttoned shirt, like those that building-brigade boys wear, stretching his hand out towards a
horse. The horse’s head was long, with a Roman nose, with clearly pronounced blood vessels,
radiating from the large, almond-shaped eyes towards the wide nostrils, resembling the
aperture of a jet reactor, sharp as a blade ears – all these constituent parts were drawn
towards the hand and trembling from curiosity. “This is Adat, a 3-year-old by Yulduz out of
Algush. So what I am saying… If you decide to go to Piatigorsk, look out for Shamborant.
Vladimir Petrovich should be there now. Nobody knows the Akhal-Teke better than he does.
Dagestan gave him 530 hectares of wasteland. It’s right there, in Turali, right by the sea, that’s
where his stud is. I have heard that’s where he is going to create a specialist Turcoman horse
breeding establishment”.
I was told that the Turali farmstead, the grounds of the Dagestan Studfarm, was about eight-ten
kilometres from Kaspiisk. There is no traffic going in that direction, so the best thing, I was
told, was to walk. To avoid the worst heat, I left the town at sunset. Soft breeze was blowing
from the sea, and earth was still radiating heat. Soon however, from behind the sea, invisible
behind the waves of the dunes, came out the full, very Eastern-looking moon. The stars
sparkled like beads. Blue and violet shadows descended onto the sand dunes. In the distance
the muted colours of the Caucasus range was emerging. The silence shone brightly and even
the far-away cries of the birds gathered around the salt plains abandoned by the sea could not
break it.
I was walking along till the well-worn road split into three. There was no milestone to tell me
which way to go. I sat down at the roadside on the sandy slope, propped up by the tough
grassy vegetation, I could hear the sand chute down from under foot. Suddenly, as if from the
moonlight, appeared a little spaniel. He sniffed my shoes with his knowing, curious, gentle nose
and disappeared into the dunes. His master’s silhouette appeared instead. “Yes, it’s that way”,
he said in response to my question how to get to the farm, and pointed with his hunter’s crop in
the direction of the moon. “A mile or so”, he explained, his velvety dark eyes scanning the
moonlit darkness in search of his spaniel. I was beginning to doubt the competence of my
concise informant when I saw a kolodeznyi zhuravel' by the roadside [an old-fashioned village
well with a long wooden "arm" used as a lever to lift the bucket]. Behind it, a bit further, was a
big two-storey house, with an old, gnarled, dusky elm throwing a fat shadow over the porch.
On the left, I could see a substantial stone stable block, a feed barn with the black opening in
the loft and part of a paddock fenced with metal stakes, what they call “levada”. The
homestead was further back, completely wrapped in shadows. The scene I was observing had
no frills, just the essentials. All was balanced, clean, not a light to be seen, and not a human
being. Somewhere in the distance I could hear a mournful Daghestani song and even that soon
has melted into the sea breeze.
I woke up as the dawn rays peaked through the gaps between the attic boards. It was chilly.
My hair, my clothes were all stuffed with hay. Prickly hard stems were biting under the shirt
collar. “You tell him to give that mash to his turkeys”- I hear a woman’s voice. I look out from
my night shelter and see that, despite the early hour, the doors to the stables are open. A young
chap, bare to the waste, is filling a wooden crate with water from the well. From the stable
comes out Shamborant and walks, with a limp, purposefully and angrily towards the house.
Forty years ago, all along the coast, to the South of Kaspiisk there were small fishermen’s
villages Turali, they all went under the same name, with a number at the end: Turali-1, Turali-
2… Now between the fishing sheds and the water line are hundreds of meters of dry sea bed,
smooth and flat like an airfield. As far as the eye can see, the sea is deserted. But it continues
to send its growling grey waves over the vast flat beach, over the remnants of the fishermen’s
dinghies which look like skeletons of giant fish scattered around the dunes.
We are sitting on the ground, leaning against a boat which had half-sank into the sands. The
wind is blowing thick and relieves some of the heat.
--You know, I travelled all around Caucasus, - he is talking and nibbling at a dry stem of grass
– I went to Baku, to Cherkessk, to Maikop. I have never found a better place. At first, we
were based at the Makhachkala Race Course. Then we spent three winters in other places.
Finally, they gave us this land. – He nods with his broad forehead in the direction of the
coastline.
He told me how his father served in the cavalry and used to put him, a six-year-old boy, into
the military saddle. Even now, at the age of seventy two, he remembers it all to the minute
detail – the snowflakes over the eyes of a dead horse, the cold feel of the stirrup in which the
rider’s leg, smashed by a bullet, is trapped, the dour December day when the reconnaissance
battalion from the Dovator division came under fire in a birch forest outside Ruza. But his
memory, I note, is running ahead of events, on to the blinding bright days saturated with desert
heat at the foot of Kopetdag. There, 15km from Ashkhabad on a hill with a flat top, like a
table, you can still see the ruins of Nisa, once the capital of the Parthian Kingdom. There are
legends about their horses and their mounted warriors.
-- It’s no wonder, - says Shamborant – that Nisean horses captured the imagination of
Alexander the Great. The invincible warrior left the capital he had pilfered riding a beautiful
stallion he called Bucephallus.
I used to work in a Turkmen studfarm “Komsomol”. The windows of my room looked out
over Nisa, well, over the hill where Nisa once stood. This was the time when horse breeding
got no support from the authorities, in fact, it was the opposite: whole herds of horses were
sent for slaughter, for meat. Many collective farms’ Chairmen in Turkmenia used to let the
horses out into the desert, just so that they could save some of the best ones. In 1956 there
was a government directive issued, to do everything possible to save the breed. So we set out,
with the representatives from the Ministry [of Agriculture – transl], to snoop around all the
collective farms and villages in search of the purebred horses. Once we came to the collective
farm “Soviet Turkmenistan” – this was, once upon the time, the best farm in the whole Republic.
So we explained to the Chairman: “Look here, we need to find the horses, the breed has to be
saved!”
His office is sixty square metres and all covered in carpets. In Turkmenistan they have a custom
– if your horse wins a big prize – you get a carpet. So can you imagine how many big prizes
this collective farm had won for the Chairman to cover all the walls thick in carpets? “I sent
them away, into the desert, 60km from here”, says the Chairman. So we go in a car to look for
them. In the middle of the desert we find a well. By the well sits an old man, dry as desert thistle
[saksaul is a tree which grows in the desert], he operates the well. We ask him: “Where are the
horses?”
“They haven’t been around for three days. They’ll come back when they get thirsty”. So we
get back in the car and go looking for them. Suddenly I see – on the takyr [a place in the
desert where the ground underneath is clay, rather than sand], smooth like the floor in a
Ukrainian hut, lie golden spots. They are laying under the sun, about five kilometers from the
well. They see us and jump up – and are gone in a tick.
The stamina of the Turkmen horse is striking. The Khiva Turkmen, for example, when going to
Persia, gave their horses five-six handfuls of grain and galloped for a hundred and twenty versts
[approx 128 km] a day. The horses were kept tethered – in summer under the hot sun, in
winter under the wind and rain, covered up with “koshma” with snow lying over it. From May
onwards the desert dries out. Only dry stems are left from the spring grasses. It was precisely
in these conditions that people have created this type of horse.
What’s good about Turali? – continued Shamborant – it has the same climate but it also has the
sea. What can be better?
The shadow from the boat against which we were sitting had noticeably shrunk but
Shamborant was seemingly ignoring the burning sun. His eyes half-shut lazily under the long,
questioning raised eyebrows, he was looking beyond the horizon where, under the blazing skies
lay Turkmenistan. What was he thinking? Perhaps, his imagination painted pictures of the
Nisean horses prancing in the expanse of the blinding-bright sea. Having suddenly remembered
about me, he spoke:
- Shall I tell you about Yulduz? He was a stallion I once had, his name in Turkmen means
“Star”. That’s how it was, he had a superb pedigree. The son of Gelishikli, the breed
champion, an amazingly beautiful stallion of golden-bay colour and Gul, our most beautiful
mare. Yulduz had the longest neck ever and the driest of heads. His step was one-and-a-half
times longer than that of other horses. He had the finest, softest coat. He was marked by the
high-set neck, long “zatylok” and exceptional dryness of legs which proves the strength of
ligaments and tendons… Have you ever noticed the names Turkmen used to give to horses?
The mother of Yulduz was called Gul, it means “Rose”. His brother was called Guneshli –
Solar. Gul had two sisters – Ak-Yal-Meke – Buckskin with White Mane and Kara-Kyz –
Black Girl. The love of horses is a national characteristic of the turkmen. They always chose
their horses not only for their workability but also for their beauty…
In Turkmenistan you could meet people who owned nothing, apart from an old coat and a
beautiful racing stallion. One such Turkmen was Bek Nazar. His whole life was dedicated to
the care of his horse who was also his namesake. His horse gave rise to a whole line, the
famous line of Bek-Nazar-Dor. The Akhal-Teke horse responds to human love with an
amazing loyalty. Once upon the time, some Turkmen raiders – known as Kartomans – took a
liking to a stallion and stole him. After three weeks they brought him back to his owner. All this
time, the horse refused water and grain, so the raiders took pity on him and took him back.
- I sometimes think – said Vladimir Petrovich after a pause – many generations have left this
earth but they left behind them the pyramids, the Parthenon…
Every nation has something to boast about. The Turkmen have given humanity the race horse.
If it wasn’t for the Turkmen horse, we mightn’t have the Arab, nor the Persian horse, not the
English Thoroughbred. Because it is proven by scientists that the Akhal-Teke horse was used
in the development of these breeds.
The sea was like a desert. Only heat and wind embrace it. Nothing broke the silence of the
deserted coast. We walked in silence, each immersed in his own thoughts. And suddenly…
first just a dark spot, then a strip along the coastline, a cloud rising over the horizon. And now
the thundering of hooves and neighing is heard. Horses? Yes, we can see them now. Two
youngsters – one in a bomber-jacket, the other with a bare chest, both with crew-cut hair,
deliriously happy, they are flying, knocking the dust off the waves, cutting corners against the
coastline. And the horses! Golden-buckskin, golden-palomino, white as snow…
В Пятигорске стояла жара. «Тотошники» — завсегдатаи ипподромов — мусолили
свои программки, тщетно пытаясь угадать победителя. Какие имена не
назывались! Были тут: Фагот, Либерал, Запев, Кузбасс, Физулия, и даже Прогалина
с Теплицей имели свой шанс. Но крут был тяжелый. Многие фавориты попросту
отпадали. Ипподромные страсти, как футбол, доступны не каждому. Но, стоя на
трибуне, невольно замираешь, когда на последней прямой атласные фигурки
наездников, собранные как нервный спазм, (вручают себя коню. Владимира
Петровича среди тренеров, жокеев, представителей спортивных обществ и
конезаводов я узнал сразу. Выделяло его уверенное равнодушие к окружающей
суете. Но пристальный профессиональный взгляд, которым он будто снимал мерку
с каждой лошади, выводимой на круг, выдавал в нем опытного лошадника. Был он
в светлом мешковато сидящем костюме, оттенявшем выжженное солнцем до
черноты лицо и сухие подвижные руки. Я представился. На мой вопрос, какого он
мнения о фаворите в очередной скачке, ответил суховато: «Финишный столб
любит сильную лошадь». Его попросили заглянуть в судейскую, и мы наспех
договорились встретиться прямо у него на ферме. На том и распрощались.
...Впервые о Владимире Петровиче Шамборанте я услышал в музее коневодства
сельскохозяйственной академии имени К. А. Тимирязева. «Что хочу я вам
посоветовать», — сказал сотрудник музея. Он извлек из стола папку, нашел
фотографию и, задержав на ней взгляд, подал мне. На любительском снимке
мужчина в распахнутой на груди рубашке бойца строительных отрядов протягивал
руку к лошади. Ее голова, длинная, горбоносая, с резко очерченными артериями,
обегающими от больших (миндалевидных глаз к широким ноздрям, напоминавшим
сопла реактивного двигателя, острые, как лезвия, ушки — все в ней тянулось к руке
и вздрагивало от любопытства. «Это Адат, трехлетка от Юлдуза и Алгуш. Так вот
что я вам хотел сказать. Если соберетесь в Пятигорск, найдите там Шам-боранта,
Владимир Петрович сейчас должен быть там. Никто лучше его не знает
ахалтекинцев. Дагестан выделил ему 530 гектаров пустоши. Там, в Турали, прямо
на берегу моря, у него ферма. Говорят, что собирается он создать
специализированный на туркменской лошади конезавод...»
От Каспийска до фермы Турали, усадьбы Дагестанского конезавода, как объяснили
мне, километров восемь-десять. Машины если и ходят туда, то редко, поэтому
добираться проще пешком. Чтобы не мучиться от зноя, я вышел из города, когда
солнце уже садилось. С моря дул мягкий ветер, и земля все еще излучала тепло.
Вскоре, однако, из-за невидимого за волнами дюн моря выплыла по-восточному
полноликая луна. Монистами заискрились звезды. Синие и фиолетовые тени легли
у подножия дюн. Матовой грядой засветился Кавказ. Тишина сияла, и даже гомон
птиц с далекого соленого, оставленного морем озера не нарушал ее.
Шел я, пока накатанная дорога не предложила три направления. Мшистого камня,
уведомляющего о судьбе при выборе маршрута, на развилке видно не было. Я
присел на скос песчаного бугра, скрепленного жесткими травами; слышно было,
как из-под ноги, теряющей опору, струится песок. Вдруг, словно из лунного света,
у моих ног возник ушастенький спаниель. Он обнюхал мои ботинки и, ведомый
своим ласковым любознательным носом, снова растаял среди призрачных дюн. На
смену ему силуэтом на ближайшем холме возникла фигура его хозяина. «Это туда,
— ответил он на мой вопрос, как выйти к ферме, и указал арапником в сторону уже
высокой луны. — Киломэтр будэт», — пояснил он, бархатными глазами отыскивая
в сияющей безбрежности своего симпатичного пса. Обещанный километр оказался
с порядочным гаком. Я уже было усомнился в осведомленности моего
лаконичного информатора, как справа от дороги увидел колодезный журавель, За
ним, чуть дальше, стоял большой двухэтажный дом, у крыльца которого корявый
сумеречный вяз отбрасывал жирную тень. Слева виднелись добротная каменная
конюшня, амбар с черным проемом чердачного окна и часть огороженного
жердями загона для лошадей, так называемая левада. Сам хутор прятался в
глубине, там, где тени были плотнее и гуще. В открывшейся передо мной картине
не было ничего лишнего. Все уравновешенно, чисто, и не видно ни огонька, ни
людей. Но откуда-то в этой лунной тиши отдаленно послышалась грустная
дагестанская песня. И вскоре растворилась в долетающем с моря ветре...
Проснулся я вместе с прорезавшим все щели чердака рассветом. Было прохладно.
И голова, и одежда — весь я был нашпигован трухой от сена. За шиворотом кусали
кожу мелкие сухие былинки. «Ты ему скажи, пусть той мякиной он своих индюков
кормит», — услышал я женский голос. Выглянув из своего ночного убежища на
чердаке амбара, я обнаружил, что, несмотря на ранний час, ворота конюшни
открыты. Парень, голый по пояс, наполнял водой деревянную бадью, стоящую
рядом с колодезным срубом. От конюшни по дороге к дому, прихрамывая,
энергично и зло шагал Шамборант...
Сорок лет назад вдоль побережья к югу от заштатного в те времена Каспийска
были рассеяны небольшие рыбацкие промыслы Турали, отличавшиеся друг от
друга только цифровым индексом: Турали-один, Турали-два... Сейчас рыбацкие
постройки отделяют от воды сотни мет ров высохшего морского дна, ровного и
гладкого, как полигон для испытания сверхскоростных «болидов». Насколько
хватает глаз, море пустынно. Хотя по-прежнему накатывает оно свои рокочущие
серые валы на бесконечный плоский берег, на остовы рыбацких баркаров,
похожие на скелеты громадных рыб, разбросанные среди дюн.
Мы сидели, прислонившись спинами к борту ушедшего в песок бота, и ветер
плотной, ощутимой струей снимал зной.
— Я, знаете, весь Кавказ объездил, — покусывая сухой стебелек, говорил
Владимир Петрович. — Ездил в Баку, в Черкесск, в Майкоп. Лучше этого места не
нашел. Первое время размещались мы на ипподроме в Махачкале. Потом зимовали
еще в трех местах. Наконец выделили под ферму вот эту землю. — Он
большелобой своей головой указал в сторону берега,
Он рассказал о том, как отец служивший в драгунском полку, его, шестилетнего
мальчишку, усаживал на крутое кавалерийское седло... И сейчас, в свои семьдесят
два года, он до мельчайших подробностей (хлопья снега на глазах убитой лошади
холод стремени, капканом зажавшего раздробленную пулей ногу) помнит тот
хмурый декабрьский день, когда под Рузой в березовой роще их разведэскадрон из
соединения Доватора в очередном рейде попат под шквальный огонь засады. Но
па мять его, я заметил, все время спешила дальше, к ослепительно ярким, знойным
дням в предгорьях Копетдага. Там, в пятнадцати километрах от Ашхабада на
плоском как стол холме и сейчас, рассказывал он, еще можно побродить по
развалинам Нисы, бывшей некогда столицей Парфянского царства. О коннице
воинственных парфян были сложены легенды.
— Неудивительно, — говорит Шамборант, — что красотой и выносливостью
нисийские коня пленили и Александра Македонского. Выезжал непобедимый
полководец из разграбленной им столицы на прекрасном жеребце по имени
Буцефал...
Я работал на туркменском конезаводе «Комсомол». Окна комнаты, где я жил,
выходили на Нису, вернее, на холм, где она когда-то стояла. Было время, когда на
коннозаводство не обращалось внимания; наоборот, лошадей табунами отправляли
на мясокомбинаты. Многие председатели колхозов Туркмении, чтобы спасти хотя
бы лучших коней, загоняли их подальше в пески. Но в 1956 году последовало
распоряжение сделать все возможное для спасения породы. Вот мы и отправились
с представителями министерства рыскать по всем совхозам и кишлакам в поисках
чистопородных лошадей. Приехали как-то в совхоз «Советский Туркменистан» —
здесь в свое время была лучшая ферма в республике.
Объяснили председателю: мол, нужны лошади, спасать надо породу. А кабинет у
него метров шестьдесят и весь в коврах. В Туркмении обычай такой: выигрываешь
большой приз — тебе ковер. Так сколько же этот совхоз взял призов, что
председатель смог закрыть все стены в таком кабинете?.. Отправил, говорит, всех
лошадей в пески за шестьдесят километров отсюда. Разыскивать лошадей поехали
на машине. Среди пустыни нашли колодец. Сидит подле него старик водолив,
сухой, как саксаул. Спрашиваем: «Лошади где?» — «Не было, — говорит, — три
дня. Как захотят пить, так и придут». Сели на машину, поехали искать. Смотрю, на
такыре, гладком, как пол украинской мазанки, лежат золотые пятна. Лежат под
солнцем в пяти километрах от колодца. Увидели нас, вскочили — только в тот раз
мы их и видели.
Выносливость туркменской лошади поразительна. Хивинские туркмены,
например, отправляясь в Персию, давали лошадям пять-шесть пригоршней зерна и
скакали по сто двадцать верст в сутки. Стояли лошади на привязи летом под
солнцем, зимой под дождем, ветром, под кошмой, покрытой снегом. С мая
пустыня высыхает. От трав остаются только сухие стебли. Но именно в этих
условиях создал человек такую лошадь...
— Чем хороши Турали? — продолжал Шамборант. — Тем, что здесь природа та
же, но есть еще и море. Лучше разве придумаешь?
Тень от бота, под которым мы расположились, заметно съежилась, но Шамборант
словно не замечал обжигающего солнца. Лениво прикрыв глаза под длинными,
вопрошающе приподнятыми бровями, не мигая, смотрел он за горизонт, где под
раскаленным небом лежала Туркмения. О чем думал он? Может, его воображение
рисовало, как гарцуют в мареве слепящего моря его нисийские кони? Вспомнив
обо мне, он сказал:
— Я опишу вам Юлдуза. Был у меня такой жеребец. Юлдуз по-туркменски значит
«Звезда». Так вот, был он отличного происхождения. Сын Гелишикли, чемпиона
породы, изумительно красивого жеребца золотисто-гнедой масти, и Гуль, самой
красивой нашей кобылы. Юлдуз имел самую длинную шею и самую сухую голову.
Его шаг был в полтора раза длиннее, чем у других. У него была тонкая нежная
шерсть. Его отличали высокий выход шеи, длинный затылок и необыкновенная
сухость ног, говорящая о прочности связок и сухожилий... И вы обратите
внимание, какие имена давали туркмены лошадям. У Юлдуза мать звали Гуль, что
значит «Роза». Брата Юлдуза звали Гунешли — Солнечный. У Гуль были сестры:
Ак-Ял-Меле — Буланая с белой гривой и Кара-Кыз — Черная девочка. Любовь к
лошади — характерная черта для туркменов. Лошадь они всегда выбирали не
только по работоспособности, но и по красоте...
В Туркмении можно было встретить людей, у которых, кроме старого халата и
прекрасного скакуна, ничего не было. Таким именно был знаменитый Бек-Назар.
Вся его жизнь прошла в уходе за конем, носившим его же имя. Так и пошла от его
коня линия, знаменитая линия Бек-Назар-Дора. На любовь человека ахалтекинская
лошадь отвечает всегда поразительной преданностью. Был такой случай.
Картоманы, по-туркменски «разбойники», угнали приглянувшегося им жеребца.
Через три недели они привели его обратно к хозяину. Все это время конь
отказывался от воды и зерна. И разбойники пожалели его.
— Я иногда думаю, — после паузы сказал Владимир Петрович, — много
поколений покинуло землю, но остались же после них и пирамиды и Парфенон.
Каждый народ знаменит чем-то своим. Так вот туркмены подарили человеку
скаковую лошадь. И не будь туркменской, может быть, не было бы сейчас ни
знаменитой арабской породы, ни персидской, ни английской чистокровной
верховой. Потому что, и это доказали ученые, при создании этих пород
использовалась ахалтекинская скаковая лошадь...
Море было пустынно. Лишь зной и ветер гуляли над ним. Ничто не нарушало
тишины пустынного побережья. Мы шли молча, каждый думая о своем. Но что
это? Сначала темное пятнышко, потом полоса вдоль берега, туча, растущая на
горизонте. И вот уже слышны топот и ржанье. Неужто кони?! И верно. Вот видно,
как два молодца, один в ковбойке, другой обнаженный по пояс, оба чубатые,
ликующие, летят, сбивая с волны пыль, заворачивая косяк от берега. А кони-то!
Золотисто-буланые, золотисто-соловые, белоснежные...
А. Маслов